Tags: самарин

К 140-летию памяти Ю.Ф. Самарина. Иезуиты и их отношение к России. Ч. 2.

http://www.domgogolya.ru/upload/iblock/30d/30d8e7846c79df4c6a93e57d1bd6fe83.jpg

Не знаю, признаете ли вы за нами, русскими, право иметь об иезуитах свое суждение?

В одном месте вашего письма вы замечаете редактору «Дня», что ему непременно бы следовало сказать, «что когда иезуитское общество было уничтожено во всей остальной Европе (то есть, говоря точнее, упразднено папою), оно продолжало существовать в России, под покровительством Екатерины II, прозванной Мудрою». Этому обстоятельству вы придаете особенную знаменательность. В другом месте вы как будто отрицаете нашу компетентность в вопросе об иезуитах на том основании, что мы о них знаем будто бы «только по романам и понаслышке». «Просвещенной ли Москве, - восклицаете вы, - не хранить благочестивых преданий «Странствующего жида» (Iuif errant)? Ей ли не знать на память тайных увещаний (то есть наказов - Monita secreta) и тому подобных официальных документов?»

Казалось бы, если у русских, невежества их ради, отнимается голос на осуждение, то и слово заступничества или оправдания, идущее из той же темной глуши, не должно бы иметь для вас особенной знаменательности. Со стороны всякого другого, неиезуита, тут было бы противоречие, но с вашей стороны его нет.

Вы дорожите как нельзя более мнением правительства и приятно издеваетесь над мнением общества. Это понятно и не ново. Еще в XVII столетии папа писал, а иезуиты твердили Самозванцу: «Ты имеешь над Россиею полное право, обращай ее скорее в латинство, а подданные твои должны идти, куда их поведут».


Спустя лет шесть или семь, кажется, в 1850 или 1851 году, в Париже появилась книга [iii], посвященная вопросу о большей или меньшей вероятности обращения России в латинство. Автором ее был тот же ваш собрат. Сама по себе она замечательна только как признак крайней непроизводительности иезуитского воображения; в ней повторялись давным-давно выветрившиеся софизмы графа Местра с примесью нескольких, произвольно выхваченных и, разумеется, перетолкованных фактов; но все это служило только поводом или предлогом воспользоваться тогдашним настроением России. Книга вашего собрата появилась в очень для нас памятную эпоху, когда мы почему-то заразились чужим испугом и «убоялись страхом великим идеже страха не бе». Кто раздувал этот безотчетный, слепой и в то же время злобный страх, тот мог надеяться на успех. Ваш собрат это знал и указал пальцем на славянофилов как на кружок, в котором будто бы вырабатывалась русская национальная формула революционной идеи. Я знаю, что в те времена и у нас ходили такие же бредни; но они распускались людьми, не знавшими тех, кого они подозревали, или неспособными понимать их. Не таков был ваш собрат; по прежним личным своим связям он знал и, насколько был умственно развит, - понимал.

Для него нет оправдания в неведении. Что ж могло побудить его к заведомо фальшивому доносу? Ревность ли по доме Божьем, избыток ли христианской любви, сознанная ли несовместимость иезуитства с направлением мысли православно-русским или просто приказ начальства? Охотно принимаю последнее объяснение. Да, рукою его водила в то время не его личная воля; писал не человек, а труп, покорный жезл в чужой руке (per-inde ас si cadaver vel baculus).


крест

М.А. Новоселов. Письма Друзьям. Об авторитете в Церкви II.

Уместно вспомнить здесь сле¬дующие строки этого славного борца с римским еретичес¬ким расколом (*А.С. Хомякова):
"Бывали соборы еретические, каковы, например, те, на которых составлен был полуарианский символ; собо¬ры, на которых подписавшихся епископов насчитывалось вдвое более, чем на Никейском, соборы, на которых импе¬раторы принимали ересь, патриархи провозглашали ересь, папы подчинялись ереси. Почему же отвергнуты эти соборы, не представляющие никаких наружных отличий от соборов вселенских? Потому единственно, что их решения не были признаны за голос Церкви всем церков¬ным народом, тем народом и в той среде, где в вопросах веры нет различия между ученым и невеждою, церковни¬ком и мирянином, мужчиною и женщиною, государем и подданным, рабовладельцем и рабом, где, когда это нуж¬но, по усмотрению Божию, отрок получает дар ведения, младенцу дается слово премудрости, ересь ученого епис¬копа опровергается безграмотным пастухом, дабы все бы¬ли едино в свободном единстве живой веры, которое есть проявление Духа Божия".
Наконец, мысль об отсутствии в Церкви общеобяза¬тельного иерархического авторитета в вопросах веры мы встречаем в известном послании восточных патриархов от. 6-го января 1848 года. Вот что провозглашено было вслух всего мира высшими иерархами Востока:
"У нас ни патриархи, ни Соборы никогда не могли ввести что-нибудь новое, потому что хранитель веры у нас есть самое тело Церкви, т. е. самый народ".

Ю.Ф. Самарин. О народном образовании.

Образованность, образование - корень этих слов и самое употребление их указывает на свободное, изнутри совершившееся или продолжающееся развитие того, что заключено в предмете, что составляет его сущность и собственною своею производительною силою стремится к обнаружению во внешних формах, к воплощению себя в образе.

Не воспитав своей мысли, не усвоив себе ни положительных, ни отрицательных результатов современной философии, не приобретя даже навыка возводить представления в понятия, мы бросились из одной крайности, известной нам понаслышке, в другую, гораздо худшую, худшую уже потому, что она не требует напряжения мысли и находит свою поддержку в том мире, который действует на нас извне, без участия нашей мыслительной способности и воли.

Ю.Ф. Самарин. По поводу сочинений Макса Мюллера по истории религий

Язык до сих пор некоторые считают гибким орудием, которое, находясь в распоряжении человека, должно приспособляться к выражаемым им понятиям; эти понятия предполагаются в его сознании, как нечто само по себе уже готовое и зрелое. Что на самом деле это не так; что первоначально образование понятий совпадает с образованием слов; что впоследствии, когда язык, как орган выражения мысли, совершенно сложился, его формы и законы оказывают могущественное воздействие на дальнейший ход идей; что новые понятия, возникающие под влиянием иных обстоятельств и расширившегося круга воззрений, сами (до известной степени) необходимо должны подчиняться особенностям готового уже языка; что через это самые понятия до некоторой степени преобразуются и принимают на себя оттенок односторонности или материальности, чуждый их собственному существу; что вообще слово и понятие никогда не покрывают себя вполне - все это наглядно доказано Максом Мюллером в области истории религий, и в этом, кажется мне, и заключается главная его заслуга.
 

Ю.Ф. Самарин. Замечания на заметки "Русского Вестника" по вопросу о народности в науке

Под народностью мы разумеем не только фактическое проявление отличительных свойств народа в данную эпоху, но и те начала, которые народ признает, в которые он верует, к осуществлению которых он стремится, которыми он поверяет себя, по которым судит о себе и о других. Эти начала мы называем народными, потому что целый народ их себе усвоил, внес их как власть, как правящую силу, в свою жизнь; но эти же начала представляются народу не народными (т.е. не историческими и ограниченными), а безусловно истинными, абсолютными. Потому-то народ и вносит их в свою жизнь, что он в них видит полную и высшую истину, за которою, свыше, и далее которой, не хватает его сознание. Народность этих начал, в смысле их ограниченности, для него не может быть видна; ибо, уразумев их ограниченность, он бы бросил их и принял бы другие (Россия до Владимира и Россия, принимающая христианство).

Ю.Ф. Самарин. Письма о материализме

Я дорожу невозмутительным процессом законного самоубийства всякой лжи, не только как неотъемлемым правом свободной мысли, но еще и потому, что этим процессом достигаются положительные результаты: очищение правды и уяснение ее ad extra, в логическом ее понимании. В этом отношении мне представляется в будущем огромная польза от строго последовательного материализма. Я уже не говорю о том, что он призван покончить со всеми попытками - на чем-нибудь утвердить идею нравственности (понятие долга, чувство человеческого достоинства и тому подобное) вне православия (разумея под этим словом не одну доктрину, но Церковь как живой организм), что против него не устоит ни бесцветный, бескостный, дряблый гуманизм, ни социализм со всеми его бреднями и полуистинами, но для нашего положительного религиозного сознания он, мне кажется, имеет особенную важность. Материализм - это острая кислота, которая обмоет тусклый лик православия и возвратит ему блеск и чистоту.