?

Log in

No account? Create an account
тень

Ефросиния Керсновская. «Сколько стоит человек». Часть 8.

http://morilsk.narod.ru/3/k3.27.jpg
...И вот опять собрание. После традиционного за­явления о том, что фашизм будет «унистожен», Хох­рин объявил:
- Наш рабочий коллектив решил помочь нашей доблестной Красной Армии: я наложил бронь на со­рок мешков пшена, которое будет отправлено в дей­ствующую армию. Решение принято единогласно.
- Нет, не принято! - вырвалось у меня... Я слишком изматывалась на работе, чтобы иметь силы как-то общаться с местным населением, но в тех редких случаях, когда я заходила в дома, где жили люди семейные, то, что я видела, приводило меня в ужас. Дети, которых я встречала в Суйге, не имели детства.
Однажды я зашла к Яше Наливкину, нашему возчи­ку. Работал он старательно, но явно через силу. Одут­ловатое лицо, мешки под глазами, дрожащие руки... Жена его редко выходила на работу.
- Болеет! - говорил Яша.
И вот я зашла в его лачугу. Зашла - и отшатнулась. Поперек широкой кровати лежало шестеро детей. Убитая горем мать, сгорбившись, сидела на табурет­ке и тупо глядела на своих детей. Детей?! Да разве можно было назвать детьми этих шестерых восково­го цвета опухших старичков? Лица без выражения, погасшие глаза... Мать - еще молодая, но может ли быть возраст у такого страдания?
Обреченностью пахнуло на меня от этой картины. А ведь Хохрин каждый день угрожал и Яшу лишить пайки за то, что он саботирует, не выполняя нормы!
Чаще всего встречалась я с Валей Яременко - нам было по пути. Заходила я к ней по ее просьбе: она Меньшей девочке, тоже Вале, не было еще пяти месяцев, и мать кормила ее грудью. Но когда ее пе­ребросили на лесосеку на Ледиге, то ей пришлось ходить за 7 километров. Кормила она ее лишь ночью. Да и какое уж там молоко при непосильной работе на морозе и когда своей пайкой надо накормить еще три голодных рта?
Муж ее работал неподалеку, в 18 верстах, но тоже без выходных, так что всю зиму они не виделись. Из­редка с оказией он присылал ей немного денег, но, по правде говоря, на деньги в Суйге купить было не­чего: в магазине были только бюсты Толстого и Горь­кого и какие-то бутылочки с вычурными украшения­ми, а что можно купить у жителей, которые сами живут впроголодь и знают: ослаб - значит, умрешь.
От старушки-свекрови я слышала рассказ, кото­рому в прежние времена ни за что бы не поверила!
Они с мужем и тремя детьми были одними из пер­вых раскулаченных, откуда-то из-под Воронежа. За­везли их в верховья реки Кеть, и стали они рыть Кеть-Енисейский канал. Строительные работы велись самым примитивным способом, вручную, лопатами и тачками. Жили в наскоро построенных землянках-ба­раках. По первости кормили: давали по килограмму хлеба и «приварок». Но вот пришло время, и по про­изведенным изысканиям выяснилось, что Енисей куда выше Кети и вообще от Енисея на запад сильный ук­лон и пришлось бы строить систему шлюзов, а это нерентабельно. Шлюзов строить не стали, работы пре­кратили, а о рабочих просто забыли. Когда несчаст­ные это поняли, на них напал ужас. И - начался ис­ход...
Захватив свой скарб и детей, люди устремились че­рез топи и непроходимые дебри - на юг. Но сибирс­кая тайга не Украина. Была уже осень, а зима шагает по Сибири широкими шагами. Сперва беглецы побро­сали вещи. То есть поначалу они их не бросали, а ве­шали на ветви деревьев: «За ними, мол, опосля при­дем». Ослабли они скоро, ведь питались лишь ягодами и орехами (грибы уже померзли). Вообще первый год - в ссылке или в заключении - дает самую высо­кую смертность: слишком резок переход.
Первыми стали умирать дети. Сперва те, что шли пешком, лет пяти-шести; затем малыши, которых ма­тери несли на руках, затем умирали мужики и в пос­леднюю очередь - подростки и женщины. Все же кое-кто уцелел: это были те «счастливцы», которые вышли в Харск и Суйгу. Валя и ее свекровь были из их числа.

- Когда умерла Ксеня, мы ее похоронили. Я плака­ла, убивалась. Как Савва умер, присыпали его толь­ко листьями. Горько было, но слез не было. Муж умер, я ему только платком лицо прикрыла, а сама подума­ла: ну, теперь уж мой черед. Как-то Ваня сам оста­нется? Жутко парнишке одному в лесу помирать! Вот и Валя: осиротела - к нам прибилась. Куда ей одной?
А тут вдруг падь нашли, а в ней - рябчик. Это нас и спасло: сварили похлебку, шалаш сложили и два дня в нем лежали, пока пришел охотник к своей пади. Он нас до Суйгии довел...
Подросли Ваня с Валей, поженились, дети у них родились. И опять голодная смерть детям в глаза гля­дит! Не в тайге, не в глуши, не в бегах, а у себя дома!
...Об этих ребятах и подумала я тогда, когда вста­ла и сказала:
- Нет, не принято! - и, не дожидаясь, взошла, по­чти вбежала на помост к трибуне.
- Керсновская! То, что вы говорите, преступление! Вы агитируете против Красной Армии! Это сабо­таж! - завопил не своим голосом Хохрин.
- Как? Дать 100 грамм крупы умирающему ребен­ку - преступление? Сегодня я видела, как ваша жена без всякого ограничения покупала разных круп для вашей Лидочки, не говоря уж о том, что она из пекар­ни носит муку наволочками. И это не преступление? Да неужели вы не замечаете, что когда ваша корова и бык, возвращаясь с водопоя, испражняются, то в их помете - непереваренный овес, тот овес, который должен был пойти на крупу в наш суп? А в этом супе крупинка за крупинкой бегает с дубинкой. И это все не преступление?!
- Вы ответите за вашу провокацию! - зашипел Хох-рин. - Собрание закрыто! Расходитесь!
Да, за это выступление я расплатилась сполна. Уж и написал он «турусы на колесах» в очередном доносе! Я, оказывается, препятствовала энтузиастам, желав­шим помочь Красной Армии, и призывала к саботажу.

...

При мне была убита одна девушка. Многие ей по­завидовали, так как смерть ее была легкой: сосно­вый сук прошил грудь и пригвоздил ее сантиметров на сорок к мерзлой земле. Но тут уже ничего не по­делаешь: со смертью спорить не приходится и помочь бедняге оказалось уже невозможно. В другом слу­чае - совсем иное дело: одного крепкого, как бык, колхозника зашибло пачкой (охапкой сучьев, заст­рявшей на соседнем дереве: ее можно не заметить, и она неожиданно срывается и может нанести тяже­лое, порой смертельное, увечье). Череп не рассек­ло, потому что шапка-ушанка была очень плотной, но теменная кость была вдавлена, и человек был долгое время без сознания. В глубоком обмороке он про­лежал минут 35-40, затем открыл глаза, но ни на что не реагировал. Потом - судороги, рвота и опять об­морок.
Нет! Этому трудно поверить, но было именно так: Хохрин приказал ему работать. При сотрясении моз­га, даже незначительном, если человек был без со­знания минуту или меньше, первое, что необходимо пострадавшему, - это покой. Но Хохрин бубнил свое:
- Солдаты на фронте... Мы фашистов унистожим...
Человек подчинился, попытался работать. Домой его привели. Верней - приволокли. Медсестре Оле Поповой Хохрин приказал:
- Освобождения не давать!

Первые день-другой ему, казалось, было не так уж плохо, хотя рвота мучила почти непрерывно. Затем боли начали усиливаться, сознание не возвращалось. Сначала он молча поскрипывал зубами, затем стал стонать, бормотать и под конец - кричать.
Возвращаясь с работы в колхозный барак, где мы жили, я уже издалека слышала:
- Головушка... За что? За что?.. Головушка... Монотонно и непрерывно. Немного он успокаивал­ся, когда я клала на голову холод. И так сама чуть живая от усталости, ночью, вернувшись с работы, я возилась с больным: меняла и споласкивала пеленки (он мочился непроизвольно), поила его и меняла ком­пресс. Пусть он обречен, но я не могла иначе...

Comments

September 2019

S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Powered by LiveJournal.com